Неточные совпадения
Когда благому просвещенью
Отдвинем более границ,
Со временем (по расчисленью
Философических таблиц,
Лет чрез пятьсот) дороги, верно,
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут.
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут
широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды,
И
заведет крещеный мир
На каждой станции трактир.
— Вот он вас
проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище
провожает автора до Рая.] и
провел их в комнату присутствия, где стояли одни только
широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Мы хотим
завести свою коммуну, особенную, но только на более
широких основаниях, чем прежние.
Он вместо пяти получал уже от семи до десяти тысяч рублей ассигнациями дохода; тогда и жизнь его приняла другие, более
широкие размеры. Он нанял квартиру побольше, прибавил к своему штату еще повара и
завел было пару лошадей.
Андрей часто, отрываясь от дел или из светской толпы, с вечера, с бала ехал посидеть на
широком диване Обломова и в ленивой беседе
отвести и успокоить встревоженную или усталую душу, и всегда испытывал то успокоительное чувство, какое испытывает человек, приходя из великолепных зал под собственный скромный кров или возвратясь от красот южной природы в березовую рощу, где гулял еще ребенком.
Как таблица на каменной скрижали, была начертана открыто всем и каждому жизнь старого Штольца, и под ней больше подразумевать было нечего. Но мать, своими песнями и нежным шепотом, потом княжеский, разнохарактерный дом, далее университет, книги и свет — все это
отводило Андрея от прямой, начертанной отцом колеи; русская жизнь рисовала свои невидимые узоры и из бесцветной таблицы делала яркую,
широкую картину.
Ему протянули несколько шапок, он взял две из них, положил их на голову себе близко ко лбу и, придерживая рукой, припал на колено. Пятеро мужиков, подняв с земли небольшой колокол, накрыли им голову кузнеца так, что края легли ему на шапки и на плечи, куда баба положила свернутый передник. Кузнец закачался, отрывая колено от земли, встал и тихо,
широкими шагами пошел ко входу на колокольню, пятеро мужиков
провожали его, идя попарно.
В чистеньком городке, на тихой,
широкой улице с красивым бульваром посредине, против ресторана, на веранде которого, среди цветов, играл струнный оркестр, дверь солидного, но небольшого дома, сложенного из гранита, открыла Самгину плоскогрудая, коренастая женщина в сером платье и, молча выслушав его объяснения,
провела в полутемную комнату, где на
широком диване у открытого, но заставленного окна полулежал Иван Акимович Самгин.
— Ты
проводи ее до церкви, — попросила Варвара, глядя на
широкий гроб в санях, отирая щеки платком.
Они хохотали, кричали, Лютов
возил его по улицам в
широких санях, запряженных быстрейшими лошадями, и Клим видел, как столбы телеграфа, подпрыгивая в небо, размешивают в нем звезды, точно кусочки апельсинной корки в крюшоне. Это продолжалось четверо суток, а затем Самгин, лежа у себя дома в постели, вспоминал отдельные моменты длительного кошмара.
Тогда Самгин, пятясь, не
сводя глаз с нее, с ее топающих ног, вышел за дверь, притворил ее, прижался к ней спиною и долго стоял в темноте, закрыв глаза, но четко и ярко видя мощное тело женщины, напряженные, точно раненые, груди,
широкие, розоватые бедра, а рядом с нею — себя с растрепанной прической, с открытым ртом на сером потном лице.
В том, что она назвала его по фамилии, было что-то размашистое, фамильярное, разноречившее с ее обычной скромностью, а когда она
провела маленькими ладонями по влажному лицу, Самгин увидал незнакомую ему улыбку,
широкую и ласковую.
Зачем употреблять вам все руки на возделывание риса? употребите их на добывание металлов, а рису вам привезут с Зондских островов — и вы будете богаче…» — «Да, — прервал Кавадзи, вдруг подняв свои
широкие веки, — хорошо, если б иностранцы
возили рыбу, стекло да рис и тому подобные необходимые предметы; а как они будут
возить вон этакие часы, какие вы вчера подарили мне, на которые у нас глаза разбежались, так ведь японцы вам отдадут последнее…» А ему подарили прекрасные столовые астрономические часы, где кроме обыкновенного циферблата обозначены перемены луны и вставлены два термометра.
Он схватил кисть и жадными,
широкими глазами глядел на ту Софью, какую видел в эту минуту в голове, и долго, с улыбкой мешал краски на палитре, несколько раз готовился дотронуться до полотна и в нерешительности останавливался, наконец
провел кистью по глазам, потушевал, открыл немного веки. Взгляд у ней стал
шире, но был все еще покоен.
Когда мы окончили осмотр пещер, наступил уже вечер. В фанзе Че Фана зажгли огонь. Я хотел было ночевать на улице, но побоялся дождя. Че Фан
отвел мне место у себя на кане. Мы долго с ним разговаривали. На мои вопросы он отвечал охотно, зря не болтал, говорил искренно. Из этого разговора я вынес впечатление, что он действительно хороший, добрый человек, и решил по возвращении в Хабаровск хлопотать о награждении его чем-нибудь за ту
широкую помощь, какую он в свое время оказывал русским переселенцам.
Поэтому только половину вечеров
проводят они втроем, но эти вечера уже почти без перерыва втроем; правда, когда у Лопуховых нет никого, кроме Кирсанова, диван часто оттягивает Лопухова из зала, где рояль; рояль теперь передвинут из комнаты Веры Павловны в зал, но это мало спасает Дмитрия Сергеича: через четверть часа, много через полчаса Кирсанов и Вера Павловна тоже бросили рояль и сидят подле его дивана; впрочем, Вера Павловна недолго сидит подле дивана; она скоро устраивается полуприлечь на диване, так, однако, что мужу все-таки просторно сидеть: ведь диван
широкий; то есть не совсем уж просторно, но она обняла мужа одною рукою, поэтому сидеть ему все-таки ловко.
Он занял лучшую квартиру в городе,
завел выездных лошадей, целый штат прислуги и зажил на
широкую ногу.
Главное, скверно было то, что Мышников, происходя из купеческого рода, знал все тонкости купеческой складки, и его невозможно было
провести, как иногда
проводили широкого барина Стабровского или тягучего и мелочного немца Драке. Прежде всего в Мышникове сидел свой брат мужик, у которого была одна политика — давить все и всех, давить из любви к искусству.
А пароход быстро подвигался вперед, оставляя за собой пенившийся
широкий след. На берегу попадались мужички, которые долго
провожали глазами удивительную машину. В одном месте из маленькой прибрежной деревушки выскочил весь народ, и мальчишки бежали по берегу, напрасно стараясь обогнать пароход. Чувствовалась уже близость города.
Теперь и в зá
водях этого нет, не плавают больше по Волге Христовы кораблики, не видать на ее
широком раздолье Христовых корабельщиков — только искрами, дымом и паром дышащие пароходы летают по ней.
В приемной комнате девицы, усевшись на
широком, хоть и не очень мягком диване, отрывисто перебрасывались тихими, скромными речами, а Марко Данилыч сел с приятелем у открытого окна и
завел речь про торговые дела у Макарья.
По моему рассужденью, Онисим Самойлыч по своей ненасытности и по великой отважности беспременно в большом накладе останется, дело
завел широкое, а закончить не стало силы.
Шире да
шире, четверку лошадей
завел, одна другой лучше, коров, овец, избу эту самую выстроил…
Все яснее и неопровержимее для меня становилось одно: медицина не может делать ничего иного, как только указывать на те условия, при которых единственно возможно здоровье и излечение людей; но врач, — если он врач, а не чиновник врачебного дела, — должен прежде всего бороться за устранение тех условий, которые делают его деятельность бессмысленною и бесплодною; он должен быть общественным деятелем в самом
широком смысле слова, он должен не только указывать, он должен бороться и искать путей, как
провести свои указания в жизнь.
Когда мы проезжали между хлебов по
широким межам, заросшим вишенником с красноватыми ягодами и бобовником с зеленоватыми бобами, то я упросил отца остановиться и своими руками нарвал целую горсть диких вишен, мелких и жестких, как крупный горох; отец не позволил мне их отведать, говоря, что они кислы, потому что не поспели; бобов же дикого персика, называемого крестьянами бобовником, я нащипал себе целый карман; я хотел и ягоды положить в другой карман и
отвезти маменьке, но отец сказал, что «мать на такую дрянь и смотреть не станет, что ягоды в кармане раздавятся и перепачкают мое платье и что их надо кинуть».
Огудалова. Вот для чего ты корзиночку-то приготовила. Понимаю теперь. Ты уж и шляпу соломенную с
широкими полями
заведи, вот и будешь пастушкой.
Он
водил батальон прямым,
широким, упругим маршем и облическим, правильно косым движением, и вдруг резкой командой «на руку» заставлял все четыреста ружей ощетиниться на ходу штыками, мгновенно взятыми наперевес.
Через два дня после этого происшествия из дома, в котором квартировал sous-lieutenant, [Младший лейтенант (франц.).] вынесли длинную тростниковую корзину, в каких обыкновенно
возят уголья. Это грубая корзина в три аршина длины и полтора глубины, сверху довольно
широкая, книзу совсем почти сходила на нет.
От юности своей любил Николай Ильич
водить компанию с ученою молодежью и эта-то ученая молодежь; — студенты, сообщившие некоторый лоск и даже некоторую долю знаний любознательному сыну народа, помогли ему выпустить в трубу его скромное заведение, где им был открыт
широкий кредит, который они, само собою разумеется, не оправдали.
И этика
шире той сферы, которую ей обычно
отводят.
Скоро под окнами образовался круг, и грянула проголосная песня. Певцы были все кержаки, — отличались брательники Гущины. Обережной Груздева, силач Матюшка Гущин, достал берестяной рожок и
заводил необыкновенно кудрявые колена; в Ключевском заводе на этом рожке играли всего двое, Матюшка да доменный мастер Никитич. Проголосная песня полилась
широкою рекой, и все затихло кругом.
Он по старой мужицкой привычке
провел всею ладонью по своему
широкому бородатому лицу с плутоватыми темными глазками, тряхнул головой и весело подумал: «А мы чем хуже других?» С заводскою администрацией Груздев сильно дружил и с управителями был за панибрата, но Луки Назарыча побаивался старым рабьим страхом.
Но если какой-нибудь глупенький, отбившийся от выводки и матери утенок или цыпленок, услыша издалека зов ее, вздумает переплыть материк или не заросшую травой
заводь, то гибель ждет его и сверху и снизу: в воде
широкое горло щуки или сома, на поверхности — длинные когти хищных птиц.
Весть об отъезде матушки-царицы с быстротою молнии облетела весь город с пригородами, и народ
широкой волной повалил к Зимнему дворцу,
проводить свою обожаемую монархиню.
Она обернулась, но не остановилась,
отвела рукою
широкую голубую ленту своей круглой соломенной шляпы, посмотрела на меня, тихонько улыбнулась и опять устремила глаза в книжку.
Алехин простился и ушел к себе вниз, а гости остались наверху. Им обоим
отвели на ночь большую комнату, где стояли две старые деревянные кровати с резными украшениями и в углу было распятие из слоновой кости; от их постелей,
широких, прохладных, которые постилала красивая Пелагея, приятно пахло свежим бельем.
Растения были слабостью Раисы Павловны, и она каждый день по нескольку часов
проводила в саду или лежала на своей веранде, откуда открывался
широкий вид на весь сад, на заводский пруд, на деревянную раму окружавших его построек и на далекие окрестности.
Ворошилов с недоумением оглянулся вокруг и вздрогнул: сзади, за самыми его плечами, стоял и, безобразно раскрыв
широкий рот, улыбался молодой лакей с масляным глупым лицом и беспечно веселым взглядом. Заметив, что Ворошилов на него смотрит, лакей щелкнул во рту языком, облизнулся и,
проведя рукой по губам, молвил...
— Вычтите из итога и накиньте комиссионные, — сказал, вставая, Гез Бутлеру. Затем он
провел меня по коридору и, открыв дверь, стал на пороге, сделав рукой
широкий, приглашающий жест.
— Да так же! Что на нее смотреть-то? Вы как в походе будете, спросите у нас в сотне Лукашку
Широкого. И кабанов там что! Я двух убил. Я вас
свожу.
Мерный топот шагов на конце улицы прервал хохот. Три солдата в шинелях, с ружьями на плечо шли в ногу на смену к ротному ящику. Ефрейтор, старый кавалер, сердито глянув на казаков,
провел солдат так, что Лукашка с Назаркой, стоявшие на самой дороге, должны были посторониться. Назарка отступил, но Лукашка, только прищурившись, оборотил голову и
широкую спину и не тронулся с места.
Пора бы гнев на милость
Переменить. Уйми метель! Народом
Везут ее, толпами
провожаютШирокую…
Кожемякин,
провожая его, вышел на улицу: отягощение плыли облака, точно огромные сытые птицы; белое солнце, являясь между их
широких крыльев, безрадостно смотрело минуту на пыльную, сухую землю и пряталось.
Ахилла все забирался голосом выше и выше, лоб, скулы, и виски, и вся верхняя челюсть его
широкого лица все более и более покрывались густым багрецом и пόтом; глаза его выступали, на щеках, возле углов губ, обозначались белые пятна, и рот отверст был как медная труба, и оттуда со звоном, треском и громом вылетало многолетие, заставившее все неодушевленные предметы в целом доме задрожать, а одушевленные подняться с мест и, не
сводя в изумлении глаз с открытого рта Ахиллы, тотчас, по произнесении им последнего звука, хватить общим хором: «Многая, многая, мно-о-о-огая лета, многая ле-е-ета!»
После осмотра селения я хотел перебраться на другую сторону реки Улике. Антон Сагды охотно взялся
проводить меня к морю. Мы сели с ним в лодку и переехали через реку. Коса, отделяющая ее от моря, оказалась
шире, чем я предполагал. Она заросла лиственицей в возрасте от ста до ста пятидесяти лет.
В углу, где скалистые обрывы мыса Суфрен соприкасаются с низменным берегом, впадает небольшая речка Адими. Пройдя от реки Адими еще 2 километра, мы стали биваком на
широкой косе, отделяющей длинную Самаргинскую
заводь от моря.
— Ну, храни вас Бог! — осенил отец
широким крестным знамением коляску,
провожая меня долгим любящим взглядом…
Он узнал барыню и закричал было: «Матушка, Прасковья Ивановна, вы ли это?..» Но Прасковья Ивановна зажала ему рот и,
отведя его подальше на средину
широкого двора, грозно сказала: «Так-то вы без меня поживаете?
Он
проводил ее под руку до самого дома, ввел в
широкий коридор, где находилась ее комната, и удалился, только убедившись, что она вошла к себе.
Не следует думать, что орфизм был только случайною, маленькою
заводью у края
широкого потока эллинской духовной жизни. Правда, в эпоху расцвета эллинской культуры он не имел
широкого распространения в народе, — это случилось позже, в века упадка и разложения, перед появлением христианства. Но с орфизмом, — как и с пифагорейством, во многом родственным с орфизмом, — крепкими нитями были связаны лучшие духовные силы послегомеровской Греции, ее величайшие мыслители и художники.